Книга 2: Наследие
Всегда сынок в преданиях старинных,
Последыш, зачарованный и слабый —
И менее всего с героем схожий.
Но все же он и совершает подвиг,
Грааль находит и принцесс спасает.
Вот про кого никто бы не подумал,
Что хватит сил в опасный путь пуститься,
Пройти огонь и ад, стерпеть все муки,
Восстать из мертвых, не склонить главы!
Он хил и слаб? Озноб поборет страх,
В ночную тьму отправится он смело,
Стяжает славу, сундуки сокровищ.
Когда-то мир был отраженьем братьев,
Искрился он зеркальным лабиринтом,
Полярным льдом сверкал, иллюзий полон,
Гармония разрушилась, в забвенье
Преданья дней былых погружены,
Когда-то, до начала всех историй,
Когда-то мир был отраженьем братьев,
И слабый побеждал, но знал ли кто-то,
Что в сердце у него тогда творилось?
Обманчив облик слабого, поверь мне.
Он, вдохновеньем осененный свыше,
Скорей возьмет перо — не меч. Иль посох.
В душе его не угасает пламя,
Не видимое смертным: оболочка
Его так хрупка, обмануться просто.
Он знает много, но молчит упрямо,
Ему подвластны дивные виденья.
Но если ты в его проникнешь сердце,
Под маской желчной — только боль и раны.
Он сам похож на замок, над которым
Давно уж тяготеют злые чары.
Пробраться внутрь — немыслимое дело:
Дорогу преграждает тёрн колючий,
Дракон в воротах караулит злобный.
А что же в самой глубине таится,
Под оболочкой боли? Пламя гнева?
Нет, там ещё звучит язык согласья,
Забытое наречье братской дружбы,
Давно променян на клинки и деньги
Извечный зов священных кровных уз.
Бывают на земле такие братья.
Их дух сильнее измождённой плоти,
Их мужество простым не видно глазом,
На них чернила летописцы тратят,
Их струны менестрелей воспевают,
Их ангел осенит своим крылом.
Глава 1
Карамон стоял в огромном зале, высеченном из обсидиана. Зал был таким широким, что его границы терялись в тени, и таким высоким, что его потолок скрывался в полумраке. Его не поддерживали колонны. Его не освещали светильники. Но свет все же был, хотя никто не мог сказать, откуда он исходит. Это был бледный свет, не желтый, а белый. Холодный и безрадостный, он не дарил тепла.
Хотя Карамон никого не видел в зале и не слышал ни звука, нарушавшего тяжелую тишину, которая, казалось, стояла здесь уже много веков, он знал, что не один. Он чувствовал, что за ним наблюдают, как наблюдали когда-то давно, и потому стоял неподвижно, терпеливо ожидая, когда они решат, что пришло время действовать.
Он догадывался, что они делают, и улыбался, но только про себя. Для тех, кто наблюдал за ним, лицо здоровяка оставалось невозмутимым. Они не увидят в нем ни слабости, ни печали, ни горького сожаления. Хотя память тянулась к нему, ее рука была теплой, а прикосновение — нежным. Он был в мире с самим собой, как и все эти двадцать пять лет.
Словно прочитав его мысли — а Карамон полагал, что так оно и было, — присутствующие в огромном зале внезапно проявились. Не то чтобы свет стал ярче, или туман рассеялся, или тьма расступилась, — ничего подобного не произошло. Карамон почувствовал себя так, словно это он внезапно вошел сюда, хотя простоял здесь уже больше четверти часа. Две фигуры в мантиях, появившиеся перед ним, были такой же неотъемлемой частью этого места, как белый волшебный свет и вековая тишина. Он не был... он был здесь чужаком и останется им навсегда.
— Добро пожаловать снова в нашу Башню, Карамон, — произнес чей-то голос.
Карамон поклонился, ничего не сказав. Он никак не мог вспомнить имя этого человека.
— Юстариус, — сказал мужчина, мило улыбаясь. — Да, прошло много лет с нашей последней встречи, и тогда мы виделись в час отчаяния. Неудивительно, что ты меня забыл. Пожалуйста, присаживайся. Рядом с Карамоном материализовался тяжелый резной дубовый стул. — Ты долго путешествовал и, наверное, устал.
Карамон начал было возражать, что с ним все в порядке, что такое путешествие — пустяк для человека, который в молодости объездил почти весь континент Ансалон. Но при виде кресла с мягкими, уютными подушками Карамон понял, что путешествие БЫЛО довольно долгим — дольше, чем он помнил. У него болела спина, доспехи казались тяжелее, чем раньше, и, похоже, ноги его уже не слушались.
"Ну, а чего ты ожидал?" — пожав плечами, спросил себя Карамон.
— Я теперь владелец гостиницы. У меня есть обязанности. Кто-то же должен пробовать стряпню… — Печально вздохнув, он сел, поерзал всем телом, пока не устроился поудобнее. — Старею, наверное, — сказал он с усмешкой.
— Это случается со всеми нами, — ответил Юстариус, кивая головой. — Ну, с большинством из нас, — поправился он, бросив взгляд на фигуру, сидевшую рядом с ним. Проследив за его взглядом, Карамон увидел, как фигура откинула покрытый рунами капюшон, обнажив знакомое лицо — это был эльф.
— Приветствую, Карамон Маджере.
— Даламар, — спокойно ответил Карамон, кивнув, хотя при виде волшебника в черной мантии его память словно сжалась. Даламар выглядел так же, как и много лет назад, разве что стал мудрее, спокойнее и сдержаннее. В девяносто лет он был всего лишь начинающим магом, и эльфы считали его не более чем пылким юнцом. Для долгоживущих эльфов двадцать пять лет значили не больше, чем смена дня и ночи. Сейчас ему было далеко за сто, но его холодное красивое лицо выглядело не старше, чем у тридцатилетнего человека.
— Годы обошлись с тобой благосклонно, Карамон, — продолжил Юстариус. — Гостиница "Последний приют", которой ты сейчас владеешь, — одна из самых процветающих на Кринне. Ты герой — и ты, и твоя леди-жена. Тика Маджере здорова и, несомненно, красива, как всегда?
— Еще красивее, — хрипло ответил Карамон.
Юстариус улыбнулся.
— У вас пятеро детей, две дочери и три сына...
Карамон почувствовал, как его охватил страх. «Нет, — сказал он себе, — теперь они надо мной не властны». Он поудобнее устроился в кресле, словно солдат, готовящийся к бою.
— Два твоих старших сына, Танин и Стурм, — прославленные воины, — мягко произнес Юстариус, словно беседуя с соседом через забор. Однако Карамон не поддался на уловку и не сводил глаз с волшебника, — готовые превзойти своих знаменитых отца и мать в доблести на поле боя. Но третий, средний ребенок, которого зовут… — Юстариус замешкался.
— Палин, — подсказал Карамон, нахмурившись. Взглянув на Даламара, здоровяк увидел, что темный эльф пристально смотрит на него раскосыми, непроницаемыми глазами.
— Да, Палин. — Юстариус помолчал, а затем тихо произнес:
— Похоже, он идет по стопам своего дяди.
Вот оно. Все вышло наружу. Конечно, именно поэтому его и вызвали сюда. Он давно ожидал чего-то подобного. Черт бы их побрал! Почему они не оставят его в покое! Он бы ни за что не пришел, если бы Палин не настоял. Тяжело дыша, Карамон уставился на Юстариуса, пытаясь понять, что у того на уме. С таким же успехом он мог бы пытаться прочесть одну из книг своего сына по заклинаниям.
Юстариус, глава Конклава магов, самый могущественный чародей на Кринне. Волшебник в красной мантии восседал на огромном каменном троне в центре полукруга из двадцати одного кресла. Это был пожилой мужчина, и его седые волосы и морщинистое лицо были единственными признаками старения. Взгляд его был таким же проницательным, а тело — таким же крепким, как и двадцать пять лет назад, когда Карамон впервые встретился с архимагом, за исключением изувеченной левой ноги.
Карамон перевел взгляд на левую ногу мага. Рана, скрытая под красной мантией, была заметна только тем, кто видел, как он ходит.
Почувствовав на себе пристальный взгляд Карамона, Юстариус смущенно потянулся, чтобы почесать ногу, но тут же остановился с натянутой улыбкой.
«Может, Юстариус и калека, — подумал Карамон, холодея от ужаса. — Но только телом. Не разумом и не амбициями». Двадцать пять лет назад Юстариус был главным представителем только своего Ордена — Ордена Красных Мантий, тех волшебников Кринна, которые отвернулись и от Зла, и от Добра, чтобы идти своим путем — путем Нейтралитета. Теперь он был главой Конклава магов, предположительно управлявшим всеми волшебниками мира — Белыми Мантиями, Красными Мантиями и Черными Мантиями. Поскольку магия — самая могущественная сила в жизни волшебника, он клянется в верности Конклаву, независимо от того, какие личные амбиции или желания он лелеет в своем сердце.
Большинство волшебников, конечно. Конечно, был еще его близнец Рейстлин…
Двадцать пять лет назад.
Тогда главой Конклава был Пар-Салиан в Белых одеждах.… Карамон почувствовал, как рука памяти сжала его еще крепче.
— Я не понимаю, какое отношение ко всему этому имеет мой сын, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Если хотите познакомиться с моими мальчиками, они в той комнате, куда вы нас телепортировали после прибытия. Уверен, вы можете телепортировать их сюда в любой момент. Итак, теперь, когда мы покончили с светскими любезностями... Кстати, а где Пар-Салиан? — внезапно спросил Карамон, обводя взглядом полутемную комнату и пустые стулья рядом с Юстариусом.
— Он сложил с себя полномочия главы Конклава двадцать пять лет назад, — серьезно сказал Юстариус, — после… инцидента, в котором вы были замешаны.
Карамон покраснел, но ничего не сказал. Ему показалось, что он заметил легкую улыбку на утонченных эльфийских чертах лица Даламара.
— Я стал главой Конклава, а Даламара избрали преемником Ладонны на посту главы Ордена Черных Мантий в награду за его опасную и доблестную работу во время…
— Инцидента, — прорычал Карамон. — Поздравляю, — добавил он.
Губы Даламара скривились в усмешке. Юстариус кивнул, но было очевидно, что его нельзя так легко отвлечь от предыдущей темы обсуждения.
— Для меня было бы честью познакомиться с вашими сыновьями, — холодно произнес Юстариус. — Особенно с Палином. Я понимаю, что молодой человек хочет когда-нибудь стать магом.
— Он изучает магию, если ты об этом, — грубо ответил Карамон. — Не знаю, насколько серьезно он к этому относится и планирует ли зарабатывать этим на жизнь, как ты, похоже, намекаешь. Мы с ним никогда об этом не говорили...
Даламар презрительно фыркнул, и Юстариус положил руку на плечо темного эльфа в черной мантии.
— Возможно, мы ошибались, когда говорили о честолюбии вашего сына?
— Возможно, — холодно ответил Карамон. — Мы с Палином близки. Я уверен, что он бы доверился мне.
— Приятно видеть в наши дни человека, который честен и прямолинеен в своей любви к сыновьям, Карамон Маджере, — мягко начал Юстариус.
— Ба! — перебил его Даламар. — С таким же успехом ты мог бы сказать, что приятно видеть человека с выколотыми глазами! Вырвав руку из хватки старого волшебника, он указал на Карамона. — Ты был слеп к темным амбициям своего брата в течение многих лет, пока не стало слишком поздно. Теперь ты смотришь теми же незрячими глазами на своего собственного сына...
— Мой сын — хороший мальчик, он так же отличается от Рейстлина, как серебряная луна от черной! У него нет таких амбиций! Да что ты вообще о нем знаешь, ты... ты, изгой? — в гневе закричал Карамон, вскакивая на ноги. Несмотря на то, что ему было далеко за пятьдесят, здоровяк поддерживал себя в относительно хорошей форме благодаря упорному труду и обучению сыновей боевым искусствам. Его рука рефлекторно потянулась к мечу, но он тут же забыл, что в Башне Высшего Волшебства он был так же беспомощен, как овражный гном перед драконом. — И, говоря о темных амбициях, ты хорошо служил своему господину, не так ли, Даламар? Рейстлин многому научил тебя. Возможно, большему, чем мы думаем...
— И я до сих пор ношу на себе отпечаток его руки! — Закричал Даламар, в свою очередь поднимаясь на ноги. Распахнув свою черную мантию у ворота, он обнажил грудь. На гладкой коже темного эльфа виднелись пять ран, похожих на следы пяти пальцев. По каждой из них текла тонкая струйка крови, поблескивая в холодном свете Зала Волшебников. — Двадцать пять лет я живу с этой болью…
— А как же моя боль? — тихо спросил Карамон, чувствуя, как острые когти памяти впиваются в его душу. — Зачем ты привел меня сюда? Чтобы мои раны открылись и закровоточили, как и твои?
— Господа, пожалуйста, не ссорьтесь, — мягко сказал Юстариус. — Даламар, возьми себя в руки. Карамон, пожалуйста, сядь. Помните, что вы оба обязаны друг другу жизнью. Это связывает вас узами, которые следует уважать.
Голос старика перекрыл крики, которые все еще эхом разносились по огромному залу. Его властный тон заставил Карамона замолчать, а Даламара — успокоиться. Стянув порванную мантию, темный эльф вернулся на свое место рядом с Юстариусом.
Карамон тоже сел, пристыженный и раздосадованный. Он поклялся, что не допустит этого, что эти люди не смогут его сломить. Но он уже потерял контроль. Пытаясь придать себе непринужденный вид, он откинулся на спинку стула. Но его рука сжимала рукоять меча.
— Прости Даламара, — сказал Юстариус, снова положив руку на плечо темного эльфа. — Он говорил торопливо и гневно. Ты прав, Карамон. Твой сын, Палин, хороший человек — я думаю, мы должны сказать "мужчина", а не "мальчик". В конце концов, ему уже двадцать...
— Только что исполнилось двадцать, — пробормотал Карамон, настороженно глядя на Юстариуса.
Архимаг в красной мантии отмахнулся.
— И он, как ты говоришь, отличается от Рейстлина. Как же иначе? В конце концов, он сам по себе. Он родился у других родителей, в других, более счастливых обстоятельствах, чем те, в которых оказались ты и твой близнец. Судя по всему, Палин красив, обаятелен, силен и здоров. Ему не пришлось нести бремя слабого здоровья, как Рейстлину. Он предан своей семье, особенно двум старшим братьям. А они, в свою очередь, преданы ему. Все это правда?
Карамон кивнул, не в силах вымолвить ни слова из-за внезапно подступившего к горлу комка.
Мягкий взгляд Юстариуса, обращенный на Карамона, внезапно стал острым и проницательным. Он покачал головой.
— Но в каком-то смысле ты слеп, Карамон. О, не в том смысле, о котором говорил Даламар, — видя, как лицо Карамона краснеет от гнева, — не в том смысле, что ты был слеп ко злу своего брата. Это та слепота, которая свойственна всем родителям, друг мой. Я знаю, — Юстариус улыбнулся и виновато пожал плечами, — у меня есть дочь…
Архимаг бросил на Даламара взгляд из-под ресниц и вздохнул. Губы красивого эльфа дрогнули в подобии улыбки. Однако Даламар ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел в темноту.
— Да, мы, родители, можем быть слепыми, — пробормотал Юстариус. — Но это не имеет отношения к делу. — Архимаг подался вперед и сложил руки. — Я вижу, что ты теряешь терпение, Карамон. Как ты и догадался, мы позвали тебя сюда не просто так. И, боюсь, это связано с твоим сыном Палином.
«Вот оно», — сказал себе Карамон, нахмурившись и нервно сжимая и разжимая вспотевшую руку на рукояти меча.
— Это нелегко говорить, поэтому я буду прямолинеен. — Юстариус глубоко вздохнул, его лицо стало серьезным и печальным, на нем появилась тень страха. — У нас есть основания полагать, что дядя этого юноши — твой брат-близнец Рейстлин — НЕ МЕРТВ.
Комментариев нет:
Отправить комментарий