***
И тут дверь растворилась.
Тика и Отик испуганно вздрогнули и разом повернулись к двери. Ни он, ни она не слыхали скрипа ступеней, что само по себе превосходило всякое разумение!
***
Но почему-то ни Тика, ни Отик не слышали, как подходил этот старик.
Он стоял на пороге и с интересом оглядывался, опираясь на видавший виды дубовый посох. Капюшон простого серого плаща был накинут на голову: лицо скрывала тень, только поблескивали ястребиные, пронзительные глаза.
— Чем я могу служить тебе, старец? — обратилась к нему Тика, но прежде тревожно обменялась взглядами с Отиком: уж не соглядатай ли Искателей пожаловал в «Последний Приют»?
— Э-э… — заморгал старик. — У вас открыто?
— Ну… — Тика замялась.
— Да-да, конечно, открыто. — Отик, широко улыбаясь, поспешил ей на выручку. — Входи, входи, седобородый. Тика, кресло для гостя! Он, должно быть, уморился, поднимаясь по лестнице…
— Что? Какая лестница? — Старик почесал затылок и выглянул на крыльцо, потом посмотрел вниз, на землю. — Ах да, лестница… такая пропасть ступенек… — Прихрамывая, он вошел внутрь и шутя погрозил посохом Тике. — Не беспокойся, умница. Я и сам могу подыскать себе кресло.
Пожав плечами. Тика подхватила швабру и вновь взялась за уборку, не забывая, впрочем, поглядывать на старика.
А он между тем проследовал на самую середину комнаты, осматриваясь кругом так, словно желал запомнить расположение каждого стола и каждого стула.
***
Но как же изумилась Тика, когда он вдруг отложил свой посох, засучил рукава и принялся переставлять мебель! Тика даже бросила мытье пола и спросила, опираясь па швабру:
— Послушай, что ты делаешь? Этот стол всегда здесь стоял!
Она имела в виду длинный, узкий стол, который старец оттащил из центра комнаты к самому стволу валлина, утвердив его напротив очага. И отступил в сторону, любуясь работой.
— Вот и хорошо, — проворчал он. — Как раз у огня. Принеси-ка, девочка, еще пару стульев: их должно быть шесть.
Тика вопросительно повернулась к Отику. Тот, казалось, хотел возразить, но как раз в это время на кухне что-то вспыхнуло. Судя по крику повара, масло опять пролилось в огонь. Отик умчался на помощь, исчезнув за вращающимися кухонными дверьми.
— Дед безобиден, — шепнул он, пробегая мимо Тики. — Пусть делает что хочет… в разумных пределах, естественно. Может быть, у него вечеринка…
***
— У тебя вечеринка, дедушка? — спросила Тика, подставляя ему отменно удобное, хоть и порядком вытертое кресло.
— Вечеринка?.. — Старца почему-то насмешило это слово. — Да, девочка, — засмеялся он. — Вечеринка, причем такая, какой народ Кринна не видал со времен Катаклизма! Так что готовься, Тика Вейлан. Готовься!
Он потрепал ее по плечу, ласково взъерошил ей волосы — и уселся, хрустя суставами, в кресло. И потребовал:
— Кружку эля!
Тика нацедила и подала ему эль. Снова взялась за швабру… И только тут до нее внезапно дошло: «Откуда он знает, как меня зовут?..»
(Драконы Осенних Сумерек, Пролог)
***
Кендеру было скучно; он принялся оглядывать гостиницу в поисках новой забавы. Глаза его обратились на старца, который все так же сидел у огня, рассказывая сказку мальчишке.
***
Старец между тем кончил сказку, и мальчик вздохнул, а затем любопытно спросил:
— Ты, дедушка, все по правде рассказываешь про древних Богов?
Тассельхоф видел, как нахмурился Хедерик. Кендеру оставалось только надеяться, что он не будет приставать к старику. Тас тронул за руку Таниса и кивнул головой в сторону Искателя, сопроводив свой жест взглядом, говорившим о возможной опасности.
***
Голос старика неожиданно отчетливо прорезал нестройный людской гомон:
— Мои рассказы воистину правдивы, малыш. А впрочем, — старец смотрел прямо на женщину и ее рослого спутника, — спроси вот этих двоих. Они хранят древние легенды у себя в сердце…
***
— Может, ты и вправду не мастерица рассказывать, — проговорил он ласково. — Но вот песни петь ты умеешь, не так ли, Дочь Вождя? Спой мальчику свою песню, Золотая Луна. Ты знаешь, о какой я говорю.
В руках у него появилась лютня; никто так и не понял, откуда он ее вытащил. Он протянул ее женщине, смотревшей на него с изумлением и испугом.
— Откуда ты… знаешь меня, господин мой? — спросила она.
— Это не важно, — старик улыбнулся. — Спой нам, Дочь Вождя.
***
Отзвучал последний аккорд, и в комнате воцарилась тишина. Глубоко вздохнув, женщина отдала лютню старику и снова отодвинулась в тень.
— Спасибо, милая, — улыбнулся старик.
— А сказка будет? — спросил малыш с надеждой.
— Непременно, — ответил старик и поудобнее устроился в кресле. — Однажды великий Бог по имени Паладайн…
— Паладайн? — переспросил малыш. — Я никогда не слышал о таком Боге.
Из-за столика, где сидел Великий Теократ, послышалось раздраженное фырканье. Тассельхоф бросил взгляд на Хедерика: тот хмурился, лицо его было багрово. Старец, казалось, не замечал этого.
— Паладайн, деточка, это один из древних Богов. Ему давно уже никто не поклоняется.
— А почему он ушел? — спросил мальчик с любопытством.
— Он никуда не уходил. — Улыбка старца стала печаль ной. — Наоборот, это люди отвернулись от него в черные дни Катаклизма. Они винили в разрушении мира Богов, а не себя, как то следовало бы по всей справедливости. Слышал ли ты когда-нибудь «Песнь о Драконе»?
— Конечно, слышал! Я так люблю сказки о драконах! Вот только папа говорит, что это все выдумки. А я верю в драконов. Я так хочу увидеть хоть одного!
Тень печали легла на лицо старика, сделав его поистине древним. Он погладил мальчика по голове.
— Думай хорошенько, прежде чем чего-то желать, — сказал он тихо. И замолчал.
— Ты обещал сказку, — напомнил малыш.
— Да, да. Так вот, однажды Паладайн услышал молитву великого рыцаря Хумы…
— Того самого Хумы из «Песни»?
— Того самого. Дело в том, что Хума заблудился в бескрайнем лесу. Он брел и брел без конца и уже отчаялся когда-нибудь выйти на родину. Тогда он попросил Паладайна о помощи, и неожиданно перед ним появился белый олень.
— И Хума застрелил его?
— Он хотел было, но рука не поднялась. Больно уж красивым и величавым был тот олень. И вот олень прыгнул прочь, а потом оглянулся на Хуму, как бы приглашая его за собой. И рыцарь последовал за ним. День и ночь шел он за оленем, и тот вывел-таки его из чащи. Тогда Хума возблагодарил Паладайна…
***
Неожиданное несчастье как громом поразило Таниса и остальных; один Тассельхоф мгновенно кинулся вперед, пытаясь помочь. Но Теократ, не переставая кричать, бестолково размахивал руками, еще больше раздувая огонь, пожиравший его одежду и само тело. Маленький кендер ничего не мог сделать.
— Держи!.. — Старик подхватил украшенный перьями посох варваров и перебросил Тассельхофу. — Сбей его с ног, и мы потушим огонь!
Поймав посох, кендер размахнулся и что было силы ударил Теократа в грудь. Тот свалился… и тут-то все ахнули, и даже Тассельхоф так и застыл с разинутым ртом, крепко стиснув посох.
Огонь погас в мгновение ока. Одежды Теократа вновь были целехоньки, а кожа — розовая и совершенно здоровая. Он пошевелился, привстал… испуг и изумление были у него на лице. Он поднес к глазам руки, осмотрел одежду… На коже не было ни пятнышка. А на платье — ни малейшего следа копоти.
— Он исцелился! — громко провозгласил старик. — Посох! Посмотрите на посох!
Тассельхоф уставился на посох, который все еще сжимали его руки. Он был из голубого хрусталя, от него шел яркий свет…
— Стража! Стража! — кричал старик. — Держите кендера! Арестуйте варваров! И всех этих — они их друзья! Я видел, их привел сюда вон тот рыцарь! — Он указал на Стурма.
— Что? — Танис вскочил на ноги. — Ты что, свихнулся, дед?
— Стража!.. — раздались новые голоса. — Вы видели?.. Голубой хрустальный жезл! Мы обнаружили его, и теперь нас оставят в покое. Стража!..
(Драконы Осенних Сумерек, книга 1, глава 3)
Комментариев нет:
Отправить комментарий