Родственные Души (Пролог)

 

Благодарности Шэрон С. за таинственный разговор; Шэрон Б. — за то, что спрашивала, как у меня дела; Карлу и Карле — за то, что они такие чудесные приматы; и моей семье — за всю их любовь и за то, что верили: я справлюсь.  

Это — для Бет и всех историй, которые она мне читала.  

— МРЛЭ  

Для Эрика и Джо,  которые научили меня смыслу «carpe diem».  

— ЭП

Пролог

 

258 год ПК (После Катаклизма)

249 ПК

Плач этого младенца не был похож на плач эльфийского ребёнка.

Старая Айлея, древняя даже по меркам эльфов-долгожителей, с сочувствием посмотрела на новорожденного, заворачивая его в пелёнки из серебристого льна. 

Свет камина отражался от стен из розового кварца в доме акушерки в Квалиносте, окутывая насупленного новорождённого персиковым сиянием. Младенец плакал, его маленькая грудь вздымалась, когда он втягивал воздух. В комнату через окно, выходящее на один из переулков города, проник ветерок, унося прочь запахи пота, крови и скорби.

— Такая страсть к жизни, — прошептала Старая Айлея. — Даже первыми вздохами ты выдаешь свое происхождение. 

Словно в подтверждение ее бормотания, младенец, прижавший ручки к груди, перестал плакать, зевнул и заснул. Его румяное лицо стало спокойным.

Повитуха прижала к себе крошечный сверток и подошла к креслу-качалке, стоявшему перед камином. Кресло, почти такое же древнее, как сама Старая Айлея, контрастировало с мерцающими кварцевыми стенами так же, как пара поношенных тапочек контрастирует с новеньким шелковым халатом. Деревянное сидение, отполированное за столетия использования, уютно заскрипело, когда Старая Айлея устроилась на нем; уложив младенца на зеленую юбку, она провела пальцем по одному из детских ушек. 

— Ухо не такое острое, как у обычного эльфа, но и не круглое, как у человека, — Старая Айлея говорила это младенцу, который приоткрыл один глаз, прищурился в свете камина и снова закрыл его.

Её слова были подобны музыке, песне деревянной флейты, которую отполировали тысячи и тысячи рук. Она наклонилась к младенцу и, словно совершая ритуал, вдохнула запах только что вымытого ею ребёнка. Повитуха никогда не уставала от этого трепетного момента. 

«Человеческая кровь в его жилах согреет его холодное эльфийское сердце своим огнём», — подумала она. 

— О да, малыш, — с чувством прошептала Айлея, и её глаза засияли, как темные агаты. — Тебе понадобится эта сила. Жизнь полуэльфа в наше время, в Квалиносте, непроста.

Помимо радости от того, что мальчик оказался крепким, его рождение не принесло особой радости пожилой повитухе. Замедлив раскачивание, она взглянула на кровать, стоявшую в нише, вдали от света камина. Старушка погасила лампу, которая горела, казалось, бессчётное количество часов, у изножья этой постели. На кровати лежала фигура, окутанная полумраком, с умиротворённым лицом после нескольких часов изнурительной борьбы.

Старая Айлея была миниатюрной для эльфийки и обладала круглыми светло-карими глазами, которые так редко встречаются в Квалинести. Эти глаза говорили о том, что в её жилах на протяжении многих поколений текла человеческая кровь, унаследованная от предков. Тем не менее у неё были заострённые уши, стройное телосложение и длинные пальцы, как у её матери-эльфийки.

Она так долго прожила среди эльфов Квалинести, что они уже и не помнили времени, когда Старая Айлея не сновала среди них, помогая родиться их немногочисленным драгоценным детям. Она давно стала привычным зрелищем, расхаживая среди похожих на деревья розовых жилищ Квалиноста с сумкой повитухи на боку; большинство жителей города и, конечно же, каждая эльфийская женщина, у которой была тяжелая беременность — не обращали внимания на смешанную эльфийско-человеческую кровь старой няни. Она была сведуща в траволечении, которое облегчило роды многим матерям, и, хоть она и не была чародейкой, но знала достаточно о магии, чтобы унять любые боли, кроме самых сильных.

Тем не менее ей не хватило мастерства, чтобы спасти Элансу.

Старая Айлея неосознанно крепче прижала к себе осиротевшего малыша, пока тот не проснулся и не запищал. Она ускорила покачивание и погладила его по крошечному лбу, щекам и переносице, пока веки младенца не закрылись и он снова не заснул. 

Вдруг до её слуха донеслась едва слышная музыка — звон колокольчиков, привязанных к упряжи лошади, а по звуку, пожалуй, даже нескольких лошадей. Вскоре она услышала альтовые нотки голоса своей помощницы в прихожей внизу, а затем шаги на каменной лестнице, ведущей на второй этаж её дома, похожего на башню. Она прижала младенца к груди, и деревянная дверь, украшенная гравюрами с изображением осиновых листьев, распахнулась.

Беседующий-с-Солнцем, владыка Квалинести, стоял в дверном проёме с обеспокоенным выражением лица. Свет от камина отражался от одной стороны его мантии, расшитой золотом; другая сторона была залита светом серебряной луны Солинари, который лился из окна рядом с дверью. Там, где лучи падали на пол, они окрашивались в красный цвет, словно несколько капель крови; Лунитари, алая луна Кринна, тоже поднималась.

Взгляд Старой Айлеи переместился на фигуру в постели. Взор Беседующего последовал за ним.

— Она спит? — тихо спросил он.

В открытое окно снова подул ветерок, и с улицы донёсся смех. Старая Айлея покачала головой и повернула морщинистое лицо к спящему ребёнку, краем глаза наблюдая за тем, как Беседующий медленно подходит к женщине. Его рука задрожала, когда он потянулся, чтобы коснуться Элансы, вдовы его покойного брата, но затем замерла и безвольно упала.

Он сглотнул. 

— Ты, Айлея, со всеми твоими умениями... Если ты не смогла её спасти, то никто не смог бы.

Повитуха мягко покачала головой. 

— Она была слишком слаба, Солостаран. Она оставалась с нами до тех пор, пока не родился ребёнок, и один раз покормила его грудью, но потом позволила себе уйти.

Беседующий-с-Солнцем уставился на неё. Он, казалось, не заметил, что она назвала его настоящим именем, а не титулом, который он принял, когда более века назад взошёл на трибуну в Башне Солнца, чтобы править эльфами Квалинести. На его ястребином лице мелькнула боль.

— Она позволила себе уйти..., — тихо повторил он. 

Для эльфов жизнь была священна, а её намеренное прекращение — богохульством.

— Ребёнок... — начал он.

Губы повитухи растянулись в странной улыбке, не радостной и не печальной; на мгновение она вспомнила ту ночь, когда, так давно, родился сам Солостаран. Как же тогда всё было по-другому, как роскошны были покои, залитые ярким светом факелов. Как почтительно вели себя слуги, прятавшиеся в тени за дверью родильной. Всё это было совсем не похоже на жилище акушерки-полукровки, пусть даже самой лучшей акушерки в Квалинести. Эланса могла бы родить ребёнка при дворе, но она предпочла прийти в дом Старой Айлеи. 

Повитуха держала ребенка так, чтобы Беседующий мог его видеть. Солостаран опустился на колени и осмотрел младенца, а затем склонил голову. 

— Итак, — холодно произнес он. — Все так, как мы и опасались.

«Нет, — чуть не сказала Старая Айлея, — всё так, как и опасался ты». Но она придержала язык. Кетренан, младший брат Беседующего, был убит, когда попал в засаду, устроенную бандой разбойников на пути к крепости Пакс Таркас, к югу от Квалинести.

Хотя эльфы и люди когда-то — тысячи лет назад — были близки, после разрушительного Катаклизма набеги человеческих банд стали обычным делом. Бандит-человек изнасиловал жену Кетренана, Элансу, и оставил её умирать в грязи на дороге. 

Последние месяцы она существовала так, словно давно уже ушла из этого мира — с пустым, потухшим взглядом. Она ела ровно столько, сколько требовалось для поддержания жизни, растущей внутри неё. Основу её рациона составлял квит-па, питательный эльфийский хлеб с сухофруктами, и вино. Младенец мог быть как сыном Кетренана, так и человека, изнасиловавшего её. Эланса ждала подтверждения того, о чём уже и так подозревала. 

— Ребёнок наполовину человек, — сказал Солостаран, всё ещё стоя на коленях и положив руку на подлокотник кресла-качалки.

— Он ещё и наполовину эльф.

Солостаран некоторое время молчал, но затем Старая Айлея увидела, как маска гордости слетела, и Беседующий покачал головой. Младенец спал. Беседующий осторожно коснулся одной из крошечных ручек. Ладошка рефлекторно, подобно нежному цветку, раскрылась и закрылась, обхватив палец Беседующего. Старая Айлея услышала, как Солостаран затаил дыхание, и увидела, как в его глазах появляется доброта.  

— Какая жизнь может быть у того, кто наполовину принадлежит двум мирам, но целиком - ни одному? — спросил Беседующий. Но у Старой Айлеи не было ответа на его вопрос, и наступившее молчание затянулось. Взгляд акушерки оставался неподвижным.

На мгновение в зелёных, как осиновый лист, глазах Беседующего мелькнула боль. Затем его лицо вновь стало гордым. 

— Он сын жены моего брата, и он останется со мной. Он будет воспитан как истинный эльф Квалинести.

Старая Айлея вздохнула, коснулась щеки новорождённого, поцеловала его в лоб и молча протянула свёрток Беседующему. 

— У малыша уже есть имя? - Спросил Солостаран, стараясь не смотреть на неподвижное тело в углу на кровати. — Эланса дала ему имя?

— Да, — прошептала акушерка после паузы. Она запнулась, произнося эту ложь.

— Она назвала его Танталас.

Старая Айлея разгладила шерстяную юбку, не осмеливаясь встретиться взглядом с Беседующим, чтобы он не догадался об истине. Но ее подарок останется с ребенком навсегда — его имя. «Несокрушимый» — так переводилось оно на человеческий диалект, который Старая Айлея помнила с детства.

Солостаран лишь кивнул. Он шагнул к двери, держа ребёнка с лёгкостью опытного отца; его первенцу, Портиосу, было всего пятьдесят лет, и он был ещё совсем юным.

Старая Айлея с трудом поднялась из кресла и последовала за ним. Они остановились у окна, вдыхая ночной воздух; он нёс с собой весеннюю свежесть, трепал золотистые волосы Беседующего и отбрасывал их со лба. Там покоился золотой обруч, сверкающий серебром и багрянцем в свете двух лун.

— Боюсь, я оказываю малышу медвежью услугу, оставляя его при себе, — произнес Беседующий. — Я сомневаюсь, что он обретет спокойную жизнь при дворе. Но он мой родственник, и так велит мой долг.

Солостаран прикрыл пеленкой лицо младенца, защищая его от сырости, пока акушерка и Беседующий задержались у окна. В этот момент в небе сверкнула серебряная полоска. Падающая звезда, небесный свет, спустившийся на Кринн, устремилась на север, оставляя за собой огненный шлейф. Беседующий, казалось, не придал значения этому предзнаменованию, но Старая Айлея с надеждой сжала в руке амулет, вложенный умирающей Элансой ей в ладонь. Для народа, к которому принадлежала повитуха, падающая звезда служила знаком высшего покровительства. Она надеялась, что та укажет путь ребёнку, спящему на руках Беседующего. Полуэльфу понадобятся мудрые покровители.

— Я пошлю слуг позаботиться об Элансе, — сказал Солостаран, и на мгновение его голос стал резким. Затем он ушёл, забрав с собой ребёнка. Старая Айлея стояла у окна, пока звон колокольчиков и приглушённый стук копыт по мощёным улицам не стихли вдали.

 

* * * * *

 

Далеко на севере в темноте спал маленький городок. Это был городок с деревянными домами, большинство из которых располагались высоко среди раскидистых ветвей древних, высоких деревьев. К домам вели пешеходные мостики, расположенные высоко над землёй. В одном из немногих домов, стоявших на земле, — и единственном, в котором между открытыми ставнями всё ещё мерцал тусклый свет, — в одиночестве сидела фигура. Он был невысокого роста, словно человеческий ребёнок, но с крепкими руками и широкими плечами, а его грудь покрывала жёсткая борода. Он сидел за столом и вертел в руках чурбачок. Что-то вырезал маленьким ножом, аккуратно снимая стружку, несмотря на свои короткие пальцы. Вскоре из мягкой древесины появилась гладкая и изящная фигурка: изображение осинового листа. Он видел осину только один раз, и это было далеко на юге, рядом с его родиной, которую он недавно покинул, чтобы попытать счастья в большом мире. 

Дерево, бледное и стройное, стояло на вершине высокого перевала, который, как говорил его отец, вёл в страну эльфов.

Возможно, эльфы Квалинести посадили его там в память о своём лесном доме на случай, если им придётся путешествовать в ту сторону. Он считал осину одним из самых прекрасных видов дерева, которые ему доводилось видеть: листья с одной стороны были зелёными и блестящими, как изумруды, а с другой — покрытыми серебристым инеем. Быть может, однажды ему снова посчастливится увидеть осину. Но пока что придётся довольствоваться деревянным листом.

Наконец гном устал и, поднявшись, задул свечу на столе. Проходя мимо окна к кровати, он вдруг заметил на юге вспышку. Она горела долгую секунду, прочертив тёмное небо, — и тут же исчезла.

— Реоркс! Я никогда не видел такой яркой падающей звезды! - пробормотал он, дрожа, хотя весенняя ночь была совсем не холодной. А потом, не понимая, почему он стоит, уставившись в окно, как какой-нибудь юнец, который никогда не видел подобного зрелища, он покачал головой, закрыл ставни и поплелся к постели — смотреть сны об осинах.